Камин отсвечивал уж малыми, ленно плещущими языками слабого пламени.

Меж небольших стольных ламп бордовая темнота меланхоличной, ватной волной едва заметно колыхалась в зале; в старом господском Доме, казалось, царило само безвременье. Приятно обольщая домашним теплом, камин поглощал собой ещё одну иллюзию, ещё одну жизнь сего как если бы эпохального часа, ещё одну её тайну. Кукольный голос механического пиано звучал так, будто б был он наделанный и, (в расплывах души) , от судьбы оторванный, погибающий смех. В ночь умыкал поздний вечер.
Молодой Господин сидел в кожаном кресле и покуривал изящную трубку. На коленях у него лежал раскрытым прелестный альбом с полиграфическими оттисками картин Брейгеля*, и он неспешно полистывал его. Механическое пианино один за другим выводило свои циничные аккорды, и мужчине уж пару раз думалось встать и выключить сей скрупулёзный инструмент, ан, вот ведь, заведомо будто б сделав такое уж в мыслях, он, всё как и прежде, оставался почти-что неподвижно сидеть в безвозрастном кресле сием, с очевидным безразличием разглядывая редкостных «брейгелевых обезьян».** Ему могло бы сделаться весьма смешно сейчас, когда вдруг вспомнилось, как одна дура, бывшая в гостях у него пару раз прежде, сказала об этом пианино такое, что оно, «забавное звук в звук»,- она прямо так и сказала,- « звук в звук играет с ритмом её…», а потом нечто о супружестве;- это было довольно давно и смешно;- но ему невдомёк вдруг стало и усмехнуться о том: ему лишь подумалось, сколь действительно долгое время у него не было никого в гостях. И беспричинно долго уж играет это механическое пиано.
Так бывает, что Время иногда теряет свою признанность; масштабность и ловкость ему делаются как будто бы уже не присущи; несмелое, в одной из непредугаданных причин, оно, вдруг боясь жизни, сворачивается в самом себе: - точно хитроумная змея, в многих кольцах кто, изогнувшись, залезет в череп;- точно чёрная вуаль, разом сокрывшая зеркало, в дуновении мистичного ветерка что откинется виющимся краем,( тем самым обнаружив своё как если б несуществование, само пугающее безвременье, белую маску его), и если оно вдруг то, что начинает спорить со своей преданной памятью в блоге,- оно, к часу всех пауз и метаморфоз, подобно голосу всех надуманных правд о себе, и скраденных, и становящихся новой явью как если бы отсутствовавшей долго души. Как чёрт из табакерки, как неоспоримый и не побиваемый Джокер, как оживающая Маска без истинного лица есть обратное явление всего непризнанного Времени…Все его смены.
Если бы сейчас, небрежно брошенный подле кресла томик «дэндистического» автора, этакая «библия» в примятых его страницах,( да, кажется молодой Господин любил почитывать причудливую литературу, и одна из книг, валявшаяся также у ног его, была т.н. «библией Гюсманса», его романом, сочинённым «наоборот»*), если бы она смогла вдруг взлететь; если бы одна из «обезьян Брейгеля» у этого Господина на коленях смогла бы изощриться явить физиономию свою не одинаково в согласии своему невыносимому альтер-эго гротеску; если бы все шумы и потрески слово-мыслия в предметах, в тени и в тёплом воздухе каминной залы,- всё то, что в уме заблуждённом теперь сливается в один глас,- если бы всё оно перестало быть карикатуозным донельзя спором с чувством битого (двенадцатого) часа, и обернулось бы голосом в дыхании ненадуманных, любимых и любящих губ! Из безвременья Будущего всей нечеловеческой тайны сего послушного мальчика Скуки.